– Над чьими программами в этом сезоне вам удалось поработать? Продолжилось ли сотрудничество с группой Анжелики Крыловой?
– Да, в этом году работали с Лизой и Дарио, над произвольным танцем Сони Тютюниной и Матвея Грачёва – там было очень много сделано. Аня Билибина с Димой Кашаевым – с ними в меньшей степени, но тоже крутили.
В группе Алексея Николаевича всё по-обычному. С Женей мы работали не так много, но точно: встретились и поработали так поработали. На сборах в Беларуси у нас был день, когда мы совпали по графикам, а потом в Питере в конце августа мы уже целенаправлено работали перед отъездом в Японию. С Глебом было больше – на сборах в Кисловодске, в Минске, потом в Петербурге. К нам пришёл Арсений Федотов, у него появились постановки к середине лета, и на сборах в Минске работали с ним по полной программе. С Агатой Петровой мы работали, с Эдиком Камоевым, он так активизировался: «Елизавета, давайте работать!» (Улыбается.) Сейчас у них челлендж на четверых: Сеня, Рома Хамзин, Гера Ленков, который вышел после травмы, и Эдик, ездят вокруг меня со словами: «А можно меня взять? А давайте поработаем!»
– Насколько поменялся тренировочный процесс с момента допуска наших фигуристов?
– На самом деле так, чтобы что-то поменялось… Ничего не поменялось. И тренеры, и спортсмены, у всех был настрой – что бы ты ни делал, ты должен делать это хорошо. Где бы ты это не делал, неважно, на каком это происходит уровне. Но ребята в работе, конечно, более заинтересованы. С Герой Ленковым мы занимались в Кисловодске, и он мне: «Давайте сделаем хорошие программы, я смотрел международку, там заход такой-то, делают вот так»… Никто не проговаривал это прямо, просто все по-другому сконцентрировались, появился иной заряд. А на тренировках как все пахали, так и пашут.
Все приободрились, но процесс был выстроен, машина все эти годы ехала. Благо, что сейчас заметно, что не зря она ехала, всё, что мы нарабатывали, проговаривали: «Тебе это надо, тебе это пригодится», сейчас выстрелило в то, как Женя и Глеб откатались в Словакии. Глеб замечательно откатался, может быть, не реализовался на все сто процентов, как он хотел, но… Музыкальный, сильный, с пятью четверными, программу удержал всё доделал – это же счастье!
– По прокатам Глеба в этом сезоне сложилось впечатление, что он стал больше работать. Действительно ли это так?
– Глеб честно работает. У него есть свой режим, он в нём живёт. Сказать, что он стал больше работать – нет, но то, что он стал точнее работать, ответственнее – это да. Он начал наконец-то выносить на соревновательный лёд то, что он наработал на тренировках. Раньше я всем говорила: «Глеб такой классный, замечательный!» – а он выходил и не делал. А сейчас Глеб вышел и сделал, теперь все знают, что он классный, выразительный, у него шикарные линии.
– В короткой программе у него образ злодея из сериала «Очень странные дела», насколько это органично для Глеба?
– Когда он сказал мне, что будет кататься в образе Векны и показал фото этого персонажа, самый страшный вариант Векны… Я смотрела все сезоны, поэтому сразу у него спросила: «Ты уверен сейчас?» Он ответил: «Да, это классно! Я смотрел, мне понравилось». Нравится – ну хорошо, вообще чем острее образ, тем удобнее с ним работать. Неудобно делать лирические программы, потому что можно уйти в размазывание соплей по льду.
Когда Лёня Свириденко поставил программу, когда стало понятно, что внутри образа есть два персонажа – образ героя Генри и этого чудовища Векны, который его поглощает, есть процесс, мы с Глебом стали разбирать. Вот тут ты – Генри и ты смотришь так, вот тут ты уже Векна – и ты смотришь вот так. Глеб достаточно легко это сделал. Когда человек в материале и когда ему самому это нравится, это достаточно просто. В нас всех есть всё, как говорил Лев Абрамович Додин. Другое дело, насколько ты способен вообще из себя что-то вытащить. Оказалось, что это не проблема для Глеба.
Был момент, когда Алексей Николаевич ему сказал: «Давай много лица выдавай!» – и Глеб стал это делать. Потом Алексей Николаевич отмечал, что это день рождения нового Глеба Лутфуллина.
– В произвольной, в первую очередь, внимание уделяется пяти четверным, но сама драматургия тоже непростая, и музыкальный микс смелый.
– Когда я увидела эту программу, сначала долго ругалась на музыку. Потом мы дошли до того, что это соединение низшего и высшего, и это отвечает программе, пусть немного в перевёрнутом виде с точки зрения содержания. Человек, стоящий на самом верху, может быть совершенно низких потребностей, который дальше Мадонны ничего не знает. А человек, как у Достоевского, даже самый мелкий и убогий, может стремиться куда-то туда наверх к «Тоске». В этом смысле нарезку можно оправдать, и мы с ней как-то примирились.
Потом мы с Глебом достаточно долго разговаривали о том, что идея с образом падшего ангела – это не так просто. Не просто так его изгнали с неба, не просто так у него отобрали крылья, и главное, что было потом. В истории мировой культуры есть разные образы падших ангелов – есть те, кто поднимал восстание, есть ангелы, которые приживались на земле и жили среди людей, есть ангелы, которые возвращались на небо, а есть те, кто становился демоном.
В Словакии не совсем видна финальная поза, там снимали сбоку, я умоляла: «Покажите мне анфас!» Мне над было увидеть, что он сделал лицом, потому что там есть важная финальная точка, в которой он сам в момент программы решает, кем он стал. Там есть вариант перехода в демона, а есть возвращение на небо.
– Вы отрабатывали разные варианты концовки?
– У Глеба есть поставленная поза и в зависимости от того, что у него в этот момент на лице, вы поймете, взлетел он или пал. В Словакии мне показалось, что он всё-таки превратился в демона (улыбается). Этот творческий зазор у Жени очень часто есть, у Германа, сейчас он появился и у Глеба. Если мы хотим, чтобы они развивались как творческие личности, надо давать им свободу, какие-то хотя бы минимальные возможности.
С Глебом мы работаем в зале и на льду, я периодически ругаюсь на него: «Где финальная поза?» Потому что это надо доделывать, это решает всю программу. Я понимаю, что то, что я сейчас говорю, может не считываться зрителем в таких формулировках. Но тут вопрос в том, что от того, что у него внутри происходит, у зрителя рождается в ответ какое-то ощущение, может быть, не сформулировано как-то внятно, но оно рождается. В итоге это и создаёт лицо фигуриста – ты на него смотришь и у тебя внутри что-то откликается. В этот момент спорт становится чем-то большим.
– С каким настроением ребята и Алексей Николаевич отправлялись на мемориал Непелы? Была ли у вас какая-то обратная связь во время турнира?
– Алексей Николаевич всегда очень здраво оценивает ситуацию. Он в том возрасте и статусе, когда ему можно никому ничего не доказывать, поэтому у него не было ни завышенных ожиданий, ни заниженных. Он понимал – мы едем сражаться с чемпионом Европы и олимпийским чемпионом. Со многими, кто был там, он встречался в лагере у Бенуа, знал, чего ждать.
У нас была связь с ребятами, передавали новости про Женю, про Глеба, мы знали атмосферу в команде, кто как потренировался. Я увидела видео прогона с тренировки короткой программы, наговорила Жене сообщение с разбором, увидела, что он заметил. Ребята откатали короткую подозрительно хорошо, подумала – настрой нормальный, не буду сбивать. После короткой программы мы даже внутри группы ничего толком не обсуждали.
Произвольную смотрела в машине по дороге со спектакля, муж меня ругал, а я ему: «Я не могу сконцентрироваться на них, потому что буду очень переживать, ты мне главное говори – выехал или нет». Глеб докатывает, я ему тут же наговариваю гигантское сообщение о том, какой он молодец, и понимаю, что Женя по настрою должен сейчас выйти и всех порвать. После его проката у меня была в голове только одна фраза: «Всё на своих местах». Это был явно его пьедестал, он сделал всё.